Фаина Марковна заметила  Миру с коляской еще издалека и успела свернуть в переулок. Мира стояла на противоположной стороне улицы и не видела Фаину. А даже если бы и увидела, что с того? Скорее всего, она была бы рада, что свекровь так аккуратно сошла с ее пути.  

Фаина поспешила ускорить шаг и затем тяжело отдышалась. А куда она, собственно говоря, спешит. Можно поменять привычный маршрут. Сперва купить хлеб, а затем – молоко. Есть, конечно, шанс, что треугольников кефира уже не будет. Значит,  придется обойтись, не в первый раз. По всей вероятности. Мира направлялась на молочную кухню, рядом с магазином. Аркадий утверждает, что ей некогда готовить кашки Леночке. Ну что ж, пусть ест общепитовские кашки, решать ее родителям, это их ребенок.

А  почти пересеклась Фаина с Мирой, потому что  надо было все-таки раньше выйти за покупками. Но сегодня она задержалась. Чуть позже встала, терпеливо ждала, пока соседи уйдут с кухни, чтобы спокойно самой приготовить себе завтрак. Сколько лет делит она кухню с соседями, а все никак не привыкнет к общей жизни. Эти еще ничего, хоть словом переброситься можно. И пакостить не будут. Просто у каждого своя жизнь. Своя плита. Своя солонка.

А как же ее прошлые соседи ненавидели. Страшно вспоминать. Лютой ненавистью. Могли бы задушить, задушили бы, наверное. Да боялись…Аркашу боялись.

Читать далее

Язык идиш…, на тему его существования написано много. Мало того, что написано…, а сколько было споров, дискуссий, и даже приказов…Да-да, не впускать язык евреев Восточной Европы в новую жизнь Израиля и израильтян. На самом официальном уровне. И такое случалось в первые годы жизни молодого государства. В пятидесятых годах на идиш в государственных структурах был наложен запрет.

Тогда хотелось бежать от всего галутного, от воспоминаний о плохом и страшном, о том, что язык этот похоронен вместе с шестью миллионами европейских евреев в годы Катастрофы.

Похоронен, но не умер. Ибо оказался дорогим тем, кто выжил и смог сохранить его…

Читать далее

«Я сегодня до зари встану, по широкому пройду полю, что-то с памятью моей стало, все, что было не со мной помню. Бьют дождинки по щекам впалым, для Вселенной двадцать лет мало, даже не был я знаком с парнем, обещавшим: «Я вернусь, мама…»

Читать далее

«Кто хочет узнать обо мне как о художнике, должен внимательно изучать мои картины и пытаться узнать из них, кто я такой и что я хотел», — мне кажется, что эта фраза, сказанная Густавом Климтом, одним из самых необычных художников, творившим на границе 19 и 20 веков, говорит о нем много.

И, конечно, будут биографы заниматься своим делом и изучать даты и события в жизни Мастера. А нам хорошо просто вновь вернуться к его полотнам, чтобы попытаться узнать, кто же он Густав Климт и что он хотел…»

Читать далее

  Я открыла глаза и вспомнила все. Лучше бы не вспоминала. Лучше бы я лежала с закрытыми глазами, и думала, что все это не со мной. Не со мной…О, Боже, как же жить-то теперь?

Я помню все, как лежала на обочине, сколько времени, не знаю. Как видела звезды, а встать не могла. И кричать не могла. Словно все онемело во мне, и даже боль, она была загнана так глубоко, что я не могла кричать. Ничего не могла.

Как я, разбитая, откатилась на обочину, я не помнила. Это было мгновенье.

Переход? Да, кажется, там была зебра, полосатая разметка. Но он, этот автомобиль, летел на сумасшедшей скорости. Куда он летел?? Я просто не успела отскочить. Фары ослепили так резко, что я практически ослепла в то мгновенье. А затем он пролетел мимо… А я оказалась на обочине.

И одна мысль в голове. Дети? Как же они там одни? И теперь навсегда одни? Эта мысль, мне кажется, хранила меня, если так можно сказать. Потому что умирать я уже начала, когда меня нашли. Я все-таки смогла прокричать что-то. И кто-то услышал меня тем поздним вечером. Потом я уже потеряла сознание…

Читать далее