Сперва эта стена кажется безликой светлой вертикальной панелью, но когда начинаешь вглядываться в ее очертания, то различаешь буквы на иврите, множество замысловатых, но давно привычных букв, складывающихся в слова… А затем слова складываются в имена. А имена – в судьбы – не знакомые мне.
В последний раз я смотрела немое кино… Нет, это не был фильм о незамысловатых и искрометных приключениях героев Чарли Чаплина и не горячая мелодрама с участием Веры Холодной… В последний раз я смотрела немое кино в просмотровом зале Дома – Мемориала борцов гетто имени поэта Ицхака Каценельсона. В Израиле этот музей больше знают под названием «Лохамей ха-Гетаот .
Этот черно-белый пятнадцатиминутный фильм назывался «Амбуланс»…
Рассказ из книги «Русские корни». Посвящается Дню Катастрофы… Иногда мы помним то, что было не с нами…Живем днем сегодняшним, но храним в памяти чужое прошлое… И оно становится нашим, текущим по нашим венам, стучащим в наше сердце…
— Мамочка, мне больно, скажи ему, мамочка! – кричал Володя из соседней комнаты.
Люба бросилась к нему, бросилась взглядом, криком, но на её ноги лёг кованый ботинок Рыжего, и крик захлебнулся в горле.
А Володя кричал и звал её:
– Мама, я буду слушаться, я буду хорошим. Скажи ему, мама!
Он знает, что его никогда не наказывают, потому что он плохо себя не ведёт. Но почему наказывают сейчас, почему так страшно и сильно бьют с размаху? Почему мама не идёт к нему?
Её Володя, семь веснушек на счастье, три на правой щеке и четыре – на левой. Рыжий смеялся. Смех его, как бычий храп, донёсся до неё:
– Ну что, сучка Алёшкина, добрались и до тебя.
"Multi-Focal" СТраницы Лины Городецкой 